友情链接: 三级片在线观看 三级片电影 伊人大香蕉 大香蕉伊人 韩国伦理电影 日本伦理电影 澳门上葡京 葡京国际娱乐赌场 澳门上葡京官方网站 澳门葡京国际 上葡京国际 葡京国际在线 葡京网上娱乐 老葡京赌场官方网站 澳门葡京网上娱乐 葡京网上娱乐 上葡京备用网址 上葡京登录 上葡京娱乐平台 澳门葡京网址 老葡京娱乐 葡京游戏网址 葡京娱乐网站 葡京网站赌博 葡京网上娱乐赌场 葡京安全上网导航 葡京彩票官网 葡京游戏城 手机棋牌游戏平台 葡京娱乐场网站 上葡京最大赌场 澳门上葡京赌场 澳门葡京游戏中心 上葡京娱乐场网站 葡京开户网址 澳门葡京官方网址 澳门葡京官网网址 澳门葡京平台 澳门葡京赌场注册 澳门葡京会员注册 澳门葡京赌场开户 澳门葡京会员开户 澳门葡京官网注册 澳门葡京导航 澳门葡京代理开户 葡京真人开户 澳门葡京投注 葡京注册送钱 葡京平台开户 葡京开户网站 澳门葡京娱乐网站 澳门葡京网投 葡京开户 澳门葡京国际娱乐 澳门葡京赌场 澳门葡京博彩 澳门葡京集团 澳门普京 澳门葡京 葡京娱乐官网 葡京在线 葡京下注网址 澳门葡京网上娱乐 葡京代理注册 澳门葡京代理注册 澳门葡京在线 在线葡京 在线澳门葡京 葡京投注网址 澳门葡京投注网址
Михайловский А. В. — Антиглобализм справа. Гюнтер Машке – ученик Карла Шмитта. Огонь истории

↑ Вернуться: Полезное чтеніе

Михайловский А. В. — Антиглобализм справа. Гюнтер Машке – ученик Карла Шмитта

Современный кризис системы международных отношений, нарушения основополагающих принципов международного права, процесс экономической глобализации, разрушение национальных суверенитетов и национальных идентичностей побуждают современную политическую мысли искать новые ориентиры. Очевидно, что либеральная политическая теория с ее наивными представлениями о том, что наступила новая постиндустриальная эпоха, что эра военного противостояния закончилась и борьба держав за обладание ресурсами более неактуальна, наконец, что все конфликты можно уладить с помощью универсального инструмента «консенсуса», обнаружила свою полную несостоятельность. Желая понять глобальные политические процессы современности, теоретики самых разных мастей от крайне левого до крайне правого спектра с одинаковым интересом обращаются к идейному наследию самого крупного противника либерализма в XX в., немецкого юриста и политического философа Карла Шмитта (1888–1985). Но если «шмиттианство» современных левых объясняется скорее кризисом традиционных марксистских схем, исчезновением рабочего класса как субъекта социального прогресса и потребностью нового самоопределения ввиду реальной угрозы, которую представляет, с одной стороны, глобальный капитализм, а с другой деполитизация и атомизация общества, то «шмиттианство» современных правых («новых правых») претендует на легитимное наследование идей Шмитта как представителя «консервативной революции». Таким законным шмиттианцем можно назвать и Гюнтера Машке – одного из ведущих умов новых правых, острого политического публициста, язвительного критика «нового мирового порядка» и горячего приверженца европейского традиционализма.

«Единственный настоящий ренегат 68 года» – так Юрген Хабермас, пожалуй, самый видный протагонист либеральной демократии в нынешней Германии, окрестил своего идейного противника Гюнтера Машке. Гюнтер Машке (род. в 1948 г.) изучал в Тюбингенском университете философию под руководством марксиста Эрнста Блоха. Однако свою интеллектуальную карьеру студент-радикал (скорее типичное сочетание для думающей молодежи Германии 60-х гг.) Машке начал с членства в легендарном объединении Subversive Aktion (немецком ответвлении Situationist International) и сразу же стал ярым поклонником барбудос и, в частности, Фиделя Кастро. Опасаясь ареста за уклонение от воинской службы, эмигрировал в Австрию, где вошел в Kommune Wien и провозгласил себя «Венским Дучке». Вдохновитель леворадикального студенческого движения Теодор Адорно высказывался о нем, как о «гениальном мальчике», тогда как сам Руди Дучке, символ «бурного и яростного 1968 года» в Германии, блестящий оратор, критик капитализма и один из основателей Союза социалистических немецких студентов, придумал ему сомнительное прозвище «Машкиавелли». Свое время Машке и его революционные товарищи ощущали как межвоенный период, жили в ожидании близящейся гражданской войны, демонстрируя для пущей убедительности такие «атрибуты», как старые пулеметы и девушек, одетых в форму полевых медсестер. В октябре 1967 г. Машке был арестован во время одной их демонстраций против войны во Вьетнаме. Благодаря широкому резонансу в СМИ Венской коммуне удалось помешать экстрадиции Машке в Федеративную Республику. Таким образом он был вынужден просить политического убежища на Кубе. Ему хватило полутора лет, чтобы избавиться от всех иллюзий, связанных с maximo líder: произошел поворот от радикально левых к радикально правым взглядам. Машке начал контр-революционную деятельность. В итоге он был выдворен из страны и вернулся в Германию, где отсидел срок в тюрьмах Мюнхена и Ландсберга. На основании своего кубинского опыта Машке написал книгу под названием «Критика герильеро» [2]. Публицистическую известность Машке принесла работа в качестве редактора фельетона «Франкфуртер альгемайне цайтунг» (FAZ). В 1985 г. он оставил эту трибуну после публичной дискуссии с Юргеном Хабермасом.

Отдельная страница интеллектуальной биографии Гюнтера Машке – сотрудничество с право-консервативными изданиями Германии, которые отличаются глубокой симпатией к мыслителям антипросвещенческой направленности и приверженцам антидемократической традиции вроде Доносо Кортеса, Вильфредо Парето, Карла Шмитта, Эрнста Юнгера, Жюльена Фройнда или Панайотиса Кондилиса. Он писал для известного журнала «Критикон», а в 1993 г. вошел в редколлегию боннского журнала «Этаппе». Его вдумчивые, злободневные и всегда яркие статьи и интервью с завидной регулярностью выходят и в берлинской газете «Юнге Фрайхайт», которая публикует материалы под достойным внимания девизом «Пишем по делу» [3].

Одновременно Машке сделал себе имя как прекрасный знаток творчества Карла Шмитта. С конца 1970-х гг. Машке часто навещал Шмитта в его доме в Плеттенберге (Северный Рейн-Вестфалия), а сейчас в берлинском издательстве «Duncker&Humblot» под его редакцией выходят сочинения Шмитта. Своего наставника он назвал «Гоббсом XX века», который страстно и безнадежно искал политический порядок в эпоху торжества агрессивных глобальных идеологий – как советского коммунизма, так и американского либерализма. В то время как пример самого Гюнтера Машке блестящим образом иллюстрирует не только пережитый многими левыми поворот к право-консервативным идеям вследствие исчерпанности собственных идеологических схем, но и огромный потенциал политической теории Шмитта, который позволяет искать и находить выходы из тупиков «нового глобального империализма».

Карл Шмитт предопределил интеллектуальное развитие некоторых левых мыслителей, которые, увлекшись сначала революционными идеями, оказались в стане националистов, чтобы впоследствии перейти на правые, сугубо консервативные позиции. История рецепции, усвоения идей Шмитта, которого можно без преувеличения назвать самым влиятельным политическим мыслителем XX в., имеет чрезвычайно противоречивый характер. Карл Шмитт известен прежде всего как автор «Понятия политического» (1927), где «различие между другом и врагом» (Freund/Feind, amicus/hostis) вводится как «основное политическое различие», а политика понимается как сама судьба, пронизывающая все сферы жизни и «экзистенциально захватывающая всего человека». Со способностью к различению друга и врага начинается политическое, и наоборот, с ее утратой политическое заканчивается. Враг – это не частный противник, а борющаяся за свое существование совокупность людей, которой противостоит другая такая же совокупность. Врагом поэтому может быть только публичный враг. Основной политический критерий позволяет отделять одно политическое единство от других политических единств. Основное политическое единство – это государство, и как таковое оно тотально и суверенно. Государство Шмитт понимает как такое образование, куда входят различные группировки, обладающие волей к решению; любое решение вытекает из необходимости «бытийного утверждения особой формы существования». Война, предполагающая «внешнего врага», не есть цель или содержание политики, однако всегда присутствует как «реальная возможность». Условием же  политического единства (гомогенности) в мирной ситуации является способность той или иной группы определить и исключить «внутреннего врага». Понятия «гуманности», «права» или «мира» суть для Шмитта лишь предлог для политического действия, за которым кроется господство одних групп людей над другими. Полемизируя с британским политическим теоретиком Харольдом Ласки, Шмитт атаковал либерализм, который в его глазах характеризуется неспособностью к принятию решений. Политика основывается на решении (так называемый децизионизм), а политик должна быть готов к чрезвычайной ситуации (Ernstfall), когда дипломатические переговоры прекращаются, и две партии противостоят друг другу в бескомпромиссной и непримиримой борьбе. Политический враг не может выступать союзником или другом в экономической, социальной, культурной или иных сферах; тем самым исключается само понятие нейтралитета. В либеральной же системе мировоззрения нейтралитет по отношению к существующему положению вещей предполагает молчаливое с ним согласие.

Полемике с либерализмом Карл Шмитт отдал значительную часть своей долгой и удивительно плодотворной интеллектуальной жизни, и его весомые аргументы с одинаковым успехом использовались и до сих пор используются как правыми, так и левыми политическими теоретиками в Европе и за ее пределами. Это тот самый случай, когда les extremes se touchent. Именно антилиберальная направленность мысли Шмитта является той точкой, в которой сходились лево-радикалы и право-консерваторы 60–70-х гг., точкой, в которой и сейчас невольно пересекаются современные постмарксисты вроде Шанталь Муфф и Славоя Жижека и современные «новые правые» вроде Алена де Бенуа и Гюнтера Машке.

Для многих германских либералов после 1945 г. Шмитт был предтечей нацизма и главным интеллектуальным оппонентом. С ним полемизировала Ханна Арендт, а его конституционная теория послужила латино-американским правоведам для оправдания военных переворотов посредством объявления «чрезвычайного положения» (Ausnahmezustand) ввиду предполагаемой революционной угрозы. Своим трансатлантическим влиянием он обязан Лео Штраусу, Хансу Моргентау и Карлу Иоахиму Фридриху, в Испании и Португалии его идеи нашли поддержку у правоведов, обосновывавших режимы Франко и Салазара. Лидеры студенческого движения 1968 г. читали Шмитта, чтобы укрепиться в своей ненависти к либеральному парламентаризму, а противостоявшие им консерваторы вроде Эрнста Вольфганга Бокенфёрде были готовы использовать легальные инструменты, предложенные Шмиттом для создания сильного государства в 1920–30-е гг.

Вообще идеал сильного, рационального государства, стоящего над обществом и обладающего иммунитетом от разноречивых социальных интересов, являлся эталонным не только для консерваторов, но и для многих либералов в послевоенный период существования Европы. После Гегеля различие между государством и обществом стало своего рода теоретической осью, вокруг которой вращалась германская политическая мысль. Более того, германские политические теоретики и правоведы стремились подвести под государство метафизические основания: государство не могло быть просто сведено к своим функциям, стать всего лишь агентом гражданского общества. Идеи Шмитта во многом отражали этот «германский взгляд на государство»: с одной стороны, он пытался усилить государство в эпоху массовой политики, а с другой, последовательно искал субстанциальные, легитимированные формы политического сообщества по ту сторону государства. Поэтому все, кто стремился смягчить и модернизировать германский взгляд на государство в условиях массовой демократии и индустриального общества, так или иначе был вынужден вступать в дискуссию с «главным юристом Третьего рейха».

Поразительная же на первый взгляд актуальность Шмитта среди левых – не только в Германии, но и в Италии, где в 70-е гг. развернулось целое движение под парадоксальным именем marxisti schmittiani – объясняется тем, что из разрыва с либерализмом и демократией так или иначе следовал антипарламентаризм, сопровождающийся призывом к внепарламентской оппозиции. И это неудивительно, если учесть, что различие между либерализмом и демократией – это изначально марксистское различие. Вышло так, что Шмитт лучше понимал марксистов, чем те понимали себя сами, поскольку говорил о том, что классовая борьба имеет тенденцию от экономических форм переходить к политическим. Понятие политического приобрело актуальность в ситуации поляризованности общества: конец послевоенного консенсуса среди социал-демократов совпал с желанием новых левых «реполитизировать» и «революционизировать» самодовольное буржуазное общество. Импонировал левым и децизионистский пафос раннего Шмитта. Когда 2 июня 1967 года офицер западноберлинской полиции выстрелом в спину убил студента Бенно Онезорга, стало окончательно ясно, какая пропасть разделяет правящий класс и «обеспокоенное студенчество» Германии. На одном их стихийных митингов памяти Бенно Онезорга активистка, а впоследствии одна из участников Фракции Красной Армии (RAF), Гудрун Энслин заявила: «Это – фашистское государство, готовое убить нас всех. Это – поколение, создавшее Освенцим, с ним бессмысленно дискутировать!».

С демонстрантами на улицах Франкфурта и Западного Берлина Шмитта объединяло то, что он был в равной мере оппонентом «либерально-демократического истеблишмента» и аутсайдером, жившим во «внутренней эмиграции». Однако, несмотря на все свое отчаянное желание Шмитта реанимировать политическое (отношение друг-враг) против технократического универсализма США и СССР, он, конечно, едва ли мог симпатизировать студентам-радикалам, которые грозили подорвать сами устои государства, которое должно было по природе своей гарантировать стабильность и безопасность. Такая поляризация приводила к тому, что государство в свою очередь могло воспользоваться идеей Шмитта о чрезвычайном положении. И действительно, часть студентов была объявлена террористами. Парадоксальным образом Шмитт присутствовал своей мыслью по обе стороны баррикад. В нем можно было видеть фашистское лицо капитализма и в то же время прославлять как того, кто срывает маску с лица либерального парламентаризма.

Во второй половине 1980-х гг. начинается причудливый «ренессанс Шмитта», который продолжается до сих пор. С одной стороны, в англоязычном мире его мысль усваивают радикальные демократы, критикующие либеральную модель демократии. С другой стороны, «новые правые», также апеллируя к антилиберализму Шмитта, пытаются с помощью теоретического арсенала немецкого политического мыслителя обосновать свой антиамериканизм и борьбу за сохранение уникальной европейской идентичности.

Комбинация идей целостности и порядка – одна из главных мыслей Шмитта – легла в основу различных движений «новых правых» – от французской Nouvelle Droite до немецких Neue Rechte и итальянской Lega Nord. Кроме того, новые правые непосредственно связывают Шмитта с «консервативной революцией», объявляя себя наследниками его антилиберализма, различения друга/врага, а также его идей плюриверсума, национальной гомогенности и авторитарного этатизма (впрочем, католический background Шмитта замещается у них неоязыческим поиском «европейских корней»).
Если фашистские движения первой половины XX в. стремились за счет сильного государства добиться национального возрождения, то новые правые делают акцент на изменении имиджа общества. Для них это «метаполитический путь» сохранения культурного многообразия отдельных обществ и уникальной европейской идентичности, Европы как целого. Отсюда вытекает интернационализация и европеизация правой мысли. Их идеологи проповедуют «целостную Европу» (элементы коммунитаризма, локализма, федерализма), общим для всех является вера в целостные и гомогенные этнические группы. Несмотря на свой отчасти языческий и транснационально-националистический характер, идеологи «новых правых» нередко апеллируют к Шмитту, разделяя с ним надежду на обновление европейских элит и вступление Европы в «большую политику».

С самого начала «новыми правыми» двигал страх перед исчезновением Европы в борьбе между сверхдержавами, опасение, что Европа может потерять способность различать между своими настоящими врагами и друзьями, утратит автономную политическую роль. Не изменилась ситуация и после крушения биполярной системы «блоков», в условиях кризиса международного права. Европейская культурная идентичность снова оказалась под угрозой, исходящей со стороны американской модели однополярного мира и режима Уолл-стрит.

Использование современными левыми теоретиками идей Шмитта для переосмысления современного общества с точки зрения «социального антагонизма», а также американская power politics и провозглашенная Бушем «war against terrorism» вызвали волну новых публикаций о Шмитте в стане новых правых, к которым относится и предлагаемое ниже интервью с Гюнтером Машке. Своим творчеством Шмитт заложил для новых правых фундамент для критики американского универсализма прав человека, а фактически стремления к мировому господству. Согласно «новым правым», XXI век требует всеобщего переустройства международных отношений в рамках простой альтернативы: монополярность или многополярность, «универсум» или «плюриверсум». В своей ключевой послевоенной работе «Номос Земли» (1950) Шмитт обрисовывает тенденции, в конечном счете приведшие к разложению глобального правопорядка Нового времени (jus publicum Europaeum, европоцентричного права народов) и к подрыву установившегося «номоса» Земли. Создавая особого рода геополитику (или, точнее говоря, геоюриспруденцию), он выступает за «плюриверсум» больших пространств, связанный с четким разделением между войной и миром и сохранением «недискриминирующего» понятия врага. Шмитт понимал, что даже если США и Великобритании когда-нибудь удастся учредить мировой порядок, то порядок без плюрализма будет означать конец политического. Но свято место пусто не бывает, и политическое, будучи изгнанным в дверь, проникает в окно. Главную опасность для послевоенного мирового устройства Шмитт усматривал в том, что место политического занимает «моральная концепция врага», которая дискриминирует и демонизирует врага, выступая от имени «человечности». Еще в «Понятии политического» Шмитт говорил, что понятие «человечества» является самым удобным инструментом для империалистического развертывания власти. Отрицание настоящей вражды открывает свободный путь для вражды абсолютной, ибо во имя человечества ведутся как раз самые бесчеловечные войны.

Издавая труды Карла Шмитта – а публикуемое ниже интервью, собственно, и приурочено к выходу объемного тома статей на международно-политические темы под названием «Мир или пацифизм» – Гюнтер Машке стремится реабилитировать своего учителя как прежде всего «политического мыслителя». Если раньше либеральные критики Шмитта вроде Ю. Хабермаса или К. Зонтхаймера пытались всячески заклеймить его как «могильщика Веймарской республики» и «главного юриста Третьего рейха», то сегодня его «собственно политические идеи» встраиваются в произвольные постмодернистские конструкции.

Следуя заповедям герменевтики, Машке показывает укорененность концепции «политического» в конкретно-исторической ситуации Европы и Германии 20–30-х гг. «Понятие политического» (1927) есть не что иное, как идеология ­­­­­сопротивления, сопротивления мирным и человеколюбивым лозунгам и понятиям Лиги наций. За завесой гуманитарной риторики скрывалась организация победителей, которые стремились с помощью Версальского мира закрепить несправедливый и чреватый конфликтами status quo, который был не чем иным, как войной в ситуации мира, продолжением войны иными средствами, по выражению Клемансо. Согласно 231-й статье Версальского договора, на Германию возлагалась моральная ответственность за развязывание Первой мировой войны, а также за все потери, понесенные союзниками». Версальская диктатура исходила из понятия «вины за войну» (Kriegsschuld), которое стало первым шагом на пути к утверждению «дискриминирующего понятия войны». Враг превращался в преступника, тогда как подлинный мир можно заключить лишь с тем врагом, которого признают. И вот этот-то принцип классического международного права, утвердившийся в Европе после Вестфальского мира, был одним махом упразднен в результате «революции в международном праве» 1919 г.

Машке безусловно прав в том, что современные интерпретаторы Шмитта не уделяют достаточно внимания его многочисленным работам по анализу конкретной международно-правовой ситуации, а между тем могли бы многому у него научиться: ведь Шмитт знал, что новый империализм лишь изредка прибегает к военным интервенциям, его интересуют не аннексии, а контроль. Основной тезис Машке заключается в том, что международно-правовая революция 1919 г. продолжается до сих пор. Машке не высоко оценивает шансы на возвращение к классической эпохе войн, разворачивающихся между независимыми государствами. Но в то же время очевидно, что вооруженный пацифизм, ведущий войну против самого принципа войны, не способен гарантировать мир – подтверждением этому служит все увеличивающееся число «гуманитарных интервенций». Как настоящий шмиттианец, Машке полагает, что мир можно заключить лишь с признанным противником, а значит, достижение мира возможно лишь в условиях реального плюриверсума, множества самостоятельных политических миров.

Гюнтер Машке (род. в 1948 г.), публицист, живет во Франкфурте-на-Майне.

Основные публикации Гюнтера Машке:

– Kritik des Guerillero: Zur Theorie des Volkskrieges. Frankfurt a. M.: S. Fischer, 1973.

Der Tod des Carl Schmitt: Apologie und Polemik. Wien: Karolinger Verlag, 1987.

– Das bewaffnete Wort: Aufsaetze aus den Jahren 1973–1993. Wien: Karolinger Verlag, 1997.

Carl Schmitt. Staat, Grossraum, Nomos. Arbeiten aus den Jahren 1916–1969. Hrsg., mit einem Vorwort und mit Anmerkungen versehen von Guenter Maschke. Berlin: Duncker&Humblot, 1995.
– Carl Schmitt. Frieden oder Pazifismus? Arbeiten zum Voelkerrecht und zur internationalen Politik 1924 bis 1978. Hrsg., mit einem Vorwort und mit Anmerkungen versehen von Guenter Maschke. Berlin: Duncker&Humblot, 2005.

«Ложь о вечной войне за вечный мир»[4]

Интервью: публицист Гюнтер Машке об актуальности идей Карла Шмитта в области международного права и пагубном мифе о мире во всем мире  Свен Байер

Г-н Машке, Вы недавно издали объемный том сочинений Карла Шмитта на темы международного права под парадоксальным названием «Мир или пацифизм?»[5]. Разве пацифисты не хотят мира?

Машке: Все разновидности пацифизма стремятся не к миру как отсутствию войны и не к миру, который заключают после завершения войны с признанным врагом; они хотят полного устранения войны, отрицая даже ее право на существование. Они называют войну преступлением и запрещают ее юридически; вооруженный пацифизм, определяющий международное право начиная с Версальского диктата 1919 г.[6], делает возможными санкции, миротворческие акции, мирную оккупацию территорий, «жесткие» мандаты, гуманитарные интервенции и прочие вещи, которые принято маскировать под военные акции против «нарушителей мира» и «агрессоров». Следовательно, каждый должен избегать опасности быть названным «агрессором»; ведь агрессора еще нужно сконструировать, то есть спровоцировать врага к нападению. При этом настоящим агрессором является тот, кто на основании своей силы и географического положения может провоцировать на агрессию. Как говорил еще Фридрих Великий, «агрессор – это тот, кто вынуждает противника взяться за оружие». В юридические (и не только) путы попадает лишь тот, кто поддается на провокацию и, понимая последствия своего поражения (читай: безоговорочной капитуляции), бьется уже не на жизнь, а на смерть. С этим связана тенденция устранения «права войны»: то есть против того, кто начинает войну, дозволено принимать любые меры. И, как минимум, его военные преступления не обсуждаются. Итак, путь от пацифизма как отрицания права войны до тотальной и справедливой войны [7] может быть очень коротким: perpetual war for perpetual peace – «вечная война за вечный мир». Ведь война и мир – коррелятивные, дополняющие друг друга понятия, и мир всегда предполагает, что сначала была вражда. Если же рассматривать войну как преступление, а врага как преступника, мир вообще никогда не будет достигнут. Именно дискриминация войны и врага, попытка утвердить международное право лишь на одной из двух его опор, мире – делает мир невозможным. Мир можно заключить лишь с врагом, которого признают в качестве такового. Мир как правовое состояние будет достигнут лишь при условии, что война тоже будет обладать правовым статусом. Пацифизм, стало быть, оказывается помехой миру, а мир без войны был бы вовсе не миром, а чем-то, для чего потребовалось бы какое-то новое имя.

Стало быть, Вы хотите сказать, что Карл Шмитта можно «приспособить» для современного международного права как актуального теоретика международных отношений?

Машке: Скорее современное международное право должно стараться приспособиться к Карлу Шмитту; ведь оно отчасти виновато в той далеко неблагополучной ситуации, которая сложилась после 1919 г. После каждой катастрофы доктринеры современного международного права только обостряли дискриминацию войны, прибегая к разного рода отвлекающим маневрам и пытаясь всеми силами завуалировать свою политику силы (Machtpolitik); достаточно вспомнить о потенциале Пакта Келлога (1928) [8]  и Доктрины Стимсона (1932) [9]. Война становилась все более жестокой по своему характеру, в том числе потому, что поражение все чаще грозило обернуться самыми губительными последствиями. В период между 1919 и 1939 г. имел место запрет на ведение войны, люди боялись санкций и потому совершали «мирные оккупации», «репрессалии» и т.д.; в качестве типичного примера можно привести китайско-японский конфликт. Замена понятия войны понятием «вооруженный конфликт» и всеобщий запрет насилия не улучшили ситуации; зато понятие «самообороны» получило практически неограниченное применение. США используют его в своих акциях против Ирака, который якобы представляет для них серьезную угрозу. Возможное бессилие международного права перед лицом известных реалий – это одно, а желание придать этим реалиям видимость права или попытаться оправдать техническую мясорубку, придав ей вид «первого шага на пути» к международному праву гражданства, как это делает большой защитник гуманности Юрген Хабермас, – это совсем другое.

А насколько вообще реально исходить из связи пространства и права в духе Шмитта, чтобы война и мир вращались вокруг реализации «естественного порядка»? В эпоху миграций и товаропотоков, мультикультурного «населения», наверное, от таких представлений мало проку, они едва ли могут помочь упорядочить сосуществование таких организованных в государства «населений»?

Машке: Потоки мигрантов и товаров направляются в определенные, политически организованные пространства, они не распространяются просто так по Земле, как если бы на ней не было никаких разделений. В отдельных случаях строят заграждения, будь то на границе с Мексикой или Палестиной. Именно из-за этих потоков политический и военный контроль пространств сегодня важнее, чем когда бы то ни было раньше. Свидетельство тому – обострившаяся борьба за доступ к сырью, милитаризация космоса, попытки окружить и изолировать Россию или попытки расколоть определенные государства посредством идеологии прав человека. Уже давно ходят разговоры о «возвращении пространства», и дни политической географии и геополитики далеко не сочтены, как ошибочно думает среднестатистический доцент или профессор германских университетов.

Не кажется ли Вам, что отстаиваемая Шмиттом международно-правовая модель порядка с его фиксацией на почве и гомогенном народе, которые делит и использует эту почву, сегодня попросту устарела, более того, подозрительна в теоретическом смысле, поскольку связана с идеологией «фёлькиш»?

Машке: Наоборот, именно нацисты критиковали Шмитта из-за его недостаточной лояльности идеологии «фёлькиш». Впрочем, сейчас можно как раз наблюдать, как идеи «фёлькиш» становятся все более актуальными ввиду агрессивности проводимой гобализации. В действительности имеет место тенденция к образованию все более мелких государств, включающих только один этнос. Просто сейчас этого замаранного слова стараются избегать, но сущность дела от этого не меняется. Впрочем, Шмитта интересовало другое, его занимала идея построения «больших пространств» (Grossraum), которую он противопоставлял американской модели «one world», предполагающей не столько мир равноправных субъектов международного права, сколько мир одной имперской супердержавы. Международное право мнимого этатиста Шмитта в действительности находится по ту сторону этатизма и базируется на игнорируемом в Вашингтоне тезисе, что мир будет становиться все больше и больше, и вовсе не обязан соответствовать странным представлениям США о политике.

Международно-правовой идеал Шмитта примерно приходится на период между Вестфальским миром и Первой мировой войной: суверенные государства, которые ведут между собой войны со взаимными ограничениями по типу дуэли (gehegte Duellkriege) и заключают мир на взаимоприемлемых условиях. Не является ли это представление неким частным мифом Шмитта, с которым он ополчается против тотальной войны XX века? Даже если допустить, что войны по типу дуэли действительно существовали – неужели Шмитт серьезно полагал, что к ним можно вернуться? Или Вы видите здесь нечто большее, чем историческую реминисценцию, некую альтернативу попытке установить мир посредством универсализма той самой «мировой демократической революции», провозглашенной Джорджем В. Бушем в ноябре 2003 г.?

Машке: И все-таки войны со взаимными ограничениями существовали. Такой тип войны основывался на четких различиях: война/мир, внутренний/внешний, комбатант/не-комбатант и т.д. И даже если сегодня возвращение к таким различениям невозможно, это никоим образом не оправдывает ни тотальной войны, ни perpetual war for perpetual peace, когда пропагандируют ложь о мире во всем мире и утверждают, будто война касается «всех», т.е. затрагивает якобы реально существующую общность народов, хотя на самом деле существует лишь сообщество государств.  Не идет ли здесь попросту речь о своего рода soft law, обосновывающем империалистическую интервенцию? Когда всерьез говорят, что на Гиндукуше идет борьба за германскую свободу, а положение Соединенных Штатов будет безопаснее, если спасти Ирак, полностью его разрушив, то все эти утверждения исходят из веры в международно-правовые принципы 1919 г. – причем в них верят даже люди, настроенные в отношении таких убеждений критически! Эти самые люди критикуют Версаль, подвергают сомнению Нюрнберг, осуждают войну во Вьетнаме, но в то же время радуются победному шествию прав человека, распространению западных ценностей и прочих возвышенных сущностей такого рода! Те, кто возмущаются по поводу нарушения международного права со стороны Соединенных Штатов, забывают, что оно является логическим следствием процесса трансформации международного права, начавшегося в 1880 г. и достигшего своего апогея в 1919 г. Что вообще кроется за выражениями типа «всемирная демократия» и т.п.? «Демократия» может означать лишь «кратос», власть одного «демоса», одного народа и не может распространяться ни на весь «мир», ни на все «человечество». Кроме того, она есть всего лишь формальный метод производства права без всякого содержания, которое существует отдельно. Та «демократия», которая представляет ценность для Запада, оборачивается для того же Запада очень неприятными последствиями, если насаждается, скажем, в исламских странах (вспомним о победа Исламского фронта спасения на выборах в Алжире в 1991 г. – ведь потом Запад тайно радовался победе путчистов над этим самым Фронтом спасения! – или те же выборы в Иране в 2005 г.). «Демократическая революция, форсируемая нефтяными лоббистами, которые на досуге почитывают Лео Штрауса и действуют в соответствии с девизом Шумпетера: «Демократия – это власть через ложь»?

Мы уже говорили об «однополярной модели мира» и единственной супердержаве США: не кажется ли Вам, что последняя книга Шмитта, «Номос Земли»[10], с его идеей плюриверсума больших пространств, несколько устарела?

 

Машке: Америка может сколько угодно стремиться к «единому миру»: всем давно уже ясно, что это несбыточная мечта. Американскому стремлению к однополярному миру противостоят очевидные попытки создания больших пространств, например, в Латинской Америке. Доминированию США в экономическом, производственном и военном секторе приходит конец. К этому добавляется абсурдная ситуация с внешним долгом США и связанными с ним огромными рисками. В военном отношении Соединенные Штаты также очень скоро окажутся на пределе своих возможностей, если у них не будет нужного количества иностранных солдат, готовых умирать за американское дело. Мир во всем мире наступил бы скорее, если бы США положили конец своим попыткам взять под контроль арабский мир с его нефтяными запасами, проникнуть в самое сердце евразийского пространства и окружить Россию. На самом деле ничего нереалистичного в такой перспективе нет.

До конца жизни Шмитт пытался сопротивляться процессу формирования всемирного государства (Weltstaat), экономических и коммуникационных сетей, короче говоря, процессу «глобализации» – не было ли это своего рода борьбой с ветряными мельницами?

 

Машке: Ни о каком «всемирном государстве» не может идти и речи, во всяком случае, в форме «всемирной субсидиарной федерации»; это чистейшей воды утопия. Если «единство мира» и будет когда-то достигнуто в какой-либо форме, то единственным ее результатом станет превращение войн или «вооруженных конфликтов» в гражданские войны. Как это может выглядеть, наглядно демонстрируют современные фикции мирового единства, где США позируют в роли бескорыстного полицейского. Растущие экономические сети еще не гарантируют мира, ведь экономическая интеграция Европы накануне 1914 года была куда мощнее нынешней! Из растущей экономической и юридической интеграции еще не вытекает политического порядка. При ослаблении легитимности государства экономическая интеграция и растущая взаимозависимость действуют как раз дестабилизирующе и способны спровоцировать военные конфликты. Можно утверждать, что существующее международное право – это болезненное порождение Французской революции и концепций, восходящих к периоду английского морского владычества: с одной стороны, империализм прав человека и страсть к перевоспитанию, с другой – пан-интервенционизм в сочетании с пропагандой ненависти, удушением экономики врага и размыванием границ между войной и миром. Получается, на двух этих принципах, имеющих своим следствием нестабильность мира, и должна быть основана стабильность будущего! Вы скажете, что я упрощаю, но тогда еще раз посмотрите на свои вопросы!

Йошка Фишер дал однажды свой прогноз развития нового миропорядка: либо США удастся создать в рамках ООН «всемирную республику», где они будут доминировать вместе со своим партнером ЕС, либо нам предстоит новый виток конкурентной борьбы с Китаем, что в будущем не исключает и «конфронтации за мировую гегемонию». Не является ли уже поэтому «однополярный мир» под началом США путем в мирное будущее?

Машке: Как известно, США мало заботит, действуют они в рамках ООН или же нет, расколотая же и контролируемая ими Европа была бы для них не партнером, а в лучшем случае «полезным идиотом». Обострение конкуренции с Китаем в любом случае неизбежно. Но «всемирная республика» милостью США – не означает ли это продолжать поддерживать преступления США в Ираке? Не означает ли это участвовать в грабительских войнах, пардон, приватизациях? Не означает ли это поддерживать столь симпатизирующие западным ценностям страны, как Египет, Пакистан, Саудовскую Аравию или Колумбию, выступая в незавидной роли мойщика окон на фасаде здания прав человека? Не означает ли это соглашаться с «превентивными» точечными ударами?

Но не стоит ли сам дух эпохи – возьмем  космополитические проекты «всемирного государства» Дэвида Хелда или Отфрида Хёффе – на стороне тех, кто обещает «мир во всем мире»? Не оказывается ли тогда несостоятельной любая критика – и даже та, что ориентируется на Карла Шмитта! – которая рассматривает подобные обещания мира как красивую идеологическую обертку для империалистического интервенционизма?

Машке: Как любил говорить Киркегор, «кто обручится с духом эпохи, скоро станет вдовцом». «Мир во всем мире», «всемирное государство», «всемирная субсидиарная федерация» и все остальное в этом роде – не более чем фантазии, к тому же с нравственной точки зрения нелепые. Le futur, c’est le massacre: «будущее – это мясорубка». Мясорубка не становится благородным делом из-за того, что совершается в духе high-tech и во имя «демократии». В политике следует исходить из вероятностей, а не из фантазий. А вероятность состоит в том, что мы еще пальчики будем облизывать, вспоминая о XX столетии. Вместо того, чтобы грезить о «всемирном государстве» и прочих сомнительных вещах, мы, немцы, должны задуматься о том, что после 1991 г. мы заплатили 13 миллиардов марок, чтобы 150.000 иракцев погибли в ходе войны, а 300.000 детей умерли от голода вследствие эмбарго – а ведь Ирак никогда не угрожал «Западу»! Мы преуспели в преодолении собственного прошлого, а сейчас даже сами готовы давать ценные рекомендации. Конечно, кому-то может показаться, что опирающаяся на Шмитта критика бессильна в отношении определенных реалий, хорошо, но она как минимум способна развенчивать скрывающую их идеологию. И еще: разрушение реальности всегда начинается с нападения на ее надстройку! – своими вопросами Вы пытаетесь внушить, будто сопротивляться империалистическому интервенционизму бессмысленно. Как Вы до такого вообще додумались? Впрочем, умереть человек всегда успеет, а вот определенные формы sacrificio dell’ intelletto могут быть неизлечимы.

Перевод с немецкого А.В. Михайловского

 Примечания

 

  1. Публикация была подготовлена при поддержке ГУ-ВШЭ, индивидуальный исследовательский проект №07-01-133 «Наследие Карла Шмитта и его актуальность для современной политической мысли».
  1. Guenter Maschke. Kritik des Guerillero: Zur Theorie des Volkskrieges. Frankfurt a. M.: S. Fischer, 1973.
  2. См. интернет-портал газеты: http://www.jungefreiheit.de/ После закрытия проекта «Критикон» газету «Юнге Фрайхайт» можно по праву называть рупором «новых правых». При этом не будет большим преувеличением сказать о том, что Карл Шмитт выступает как своего рода духовный покровитель этого издания: между 1997 и 2004 г. его имя встречается на страницах газеты более чем в 300 местах (см.: Karsten Dustin Hoffmann. Carl Schmitt in der Wochenzeitung «Junge Freiheit». GRIN Verlag, 2004), и количество посвященных ему материалов только увеличивается.
  1. Перевод интервью в газете «Юнге Фрайхайт», 16 сентября 2005 г. (Junge Freiheit, Berlin, Nr. 38/05 16. September 2005) – здесь и далее примечания переводчика.
  2. С. Schmitt. Frieden oder Pazifismus? Arbeiten zum Völkerrecht und zur internationalen Politik 1924 bis 1978. Hrsg., mit einem Vorwort und mit Anmerkungen versehen von Günter Maschke. Berlin: Duncker&Humblot, 2005. XXX und 1.010 Seiten.
  3. Речь идет о Версальском мирном договоре 1919 г. Карл Шмитт, как и многие «консервативные революционеры», называл его не иначе как «Версальской диктатурой» или «Версальским диктатом» (см. также: С. Schmitt. Positionen und Begriffe im Kampf mit Weimar-Genf-Versailles 1923-1939. Hamburg, 1940).
  4. Речь идет об используемом Шмиттом юридическом термине justa causa, войны за правое дело, характерной для жестоких религиозных войн средних веков, конец которым был положен Вестфальским миром (1648) и рождением системы jus publicum Europaeum, права континентальных европейских народов. Замена justa causa на justus hostis создало почву для гуманизации войны. Англо-американский империализм, прикрываясь новой универсалистской фразеологией, разрушил старое jus publicum Europaeum и ввел дискриминирующее понятие врага, основанное на понятии «справедливой войны». Впрочем, Шмитт не проводит четкого разграничения между понятием «справедливой войны», скажем, у Фомы Аквинского и современными формами дискриминирующей войны, которые не имеют никакой божественной легитимности. Шмитт заимствует не столько оценки, сколько язык апологетов дискриминирующей войны, которые называют ее «справедливой». Поэтому для него «справедливая война» фактически равнозначна утверждению несправедливости.
  5. Пакт Келлога-Бриана (1928), Парижский пакт, об отказе от войны как орудия национальной политики; подписан 27 августа в Париже 15 государствами (Франция, США, Германия, Великобритания, Япония и др.). Назван по имени его инициаторов французского министра иностранных дел А. Бриана.
  6. Доктрина Стимсона – позиция Соединенных Штатов по поводу захвата Японией Маньчжурии в 1931-1932 г. Названа так по имени госсекретаря Соединенных Штатов Генри Стимсона в администрации Гувера, который 7 января 1932 года направил дипломатическую ноту правительствам Японии и Китая, выразив тем самым протест против действий Японии.
  7. C. Schmitt. Nomos der Erde im Voelkerrecht des Jus Publicum Europaeum. Berlin, 1997.
comments powered by HyperComments